Прозаические произведения: Сфера безмятежности Напиток Семь легенд и сказаний башкирского народа Об одном незначительном споре

- Ты их все еще не любишь?
- Нет, это слишком громко сказано. Просто этот возраст до сих пор внушает мне опасение. А я все думала: куда деваются подростки?
Хотя как их не назови: переростки - потому что они переросли детей, или недоростки - потому что еще не стали взрослыми, - все будет про них. Они напоминают мне мотыля - безобразную личинку бабочки, сидящую на дне пруда - из которой неизвестно что вылупится. То ли прекрасный махаон, то ли блеклая капустница, то ли вообще неизвестно что. Беда в том, что они и сами об этом не знают. Не знали тогда...

Тепло термокостюма придает мне уверенности, подтверждая давний тезис о первичности материи. Из аэроджипов вышли пятеро. Их силуэты не дают издалека никакого намека на половую принадлежность, но мне почему-то кажется, что это мужчины. Сейчас увидим. В любом случае - это представители системы, судя по опознавательным знакам на бортах.
Виктор дает мне знак -"оставайся на месте" - и вместе с Моцартом выпрыгивает в холодное серое утро. Я включаю приближение и звук.
Во весь экран опять помолодевшее, но бесконечно усталое лицо. Моцарт, Моцарт! На сколько ты сократил свое пребывание на земле, ради других? Еще одна порция станет смертельной. Но сейчас он улыбается и подходит к системщикам. Виктор, слегка опережая его, первым протягивает руку.
- Мы путешествуем. Доброе утро.
- Руки на контроль, - вместо приветствия говорит один из них, ломающимся взрослеющим дискантом.
Я фокусируюсь на "стражах порядка". Если бы не униформа, стоящие перед нами полицейские больше походили бы на группу уличных хулиганов: те же довольные собственным значением и силой еще не сформировавшиеся лица, накаченные железом мускулы, выставленные напоказ в распахнутые чуть не до пояса оранжевые комбинезоны. Мне на мгновенье кажется, что я вижу даже протубертатные прыщи на тонкой детской коже, но это вряд ли: теперь проблемы с кожей - редкость. Перед оплодотворением семенной материал проходит строгий генетический контроль. Чего не скажешь о контроле психологическом. Если детские проблемы не доставляют обществу большой головной боли, то умноженные многократно они вылезут вот в таком неустойчивом возрасте. Прыщ "на лицо", так сказать. Выдавливание грозит сепсисом, придется ждать пока само пройдет.
Мужчины молча по очереди, кладут руки на панель антропометрического контроля. Так и есть! Данные Моцарта вызывают недоумение на лицах юнцов. Клонирование старых "саморожденных" людей запрещено, а на оригинал, стоящий перед ними человек, не тянет по возрасту. Но держится спокойно. Ничего не объясняя, просто смотрит на своих проверяющих и ждет.
- Повтори свои исходники, - красивый кудрявый парень с панелью на всякий случай вводит обратную информацию.
Моцарт повторяет свои параметры, меняя кое-какие цифры, в том числе дату рождения.
- Опять твоя таблетка барахлит, - роняет рыжий с наглой физиономией юнец, заглядывая на показания из-за спины.
- Ты сам сейчас забарахлишь, - мигом заводится красавчик.
- Отправь на центральный, - худенький невысокий подросток астенического сложения, из тех кому "не в коня корм", явно из свеженазначенных командиров.
- Уже, - хмуро откликается кудряш. - Давай еще разок, - кивает он нашему другу.
Тот снова произносит необходимые данные. Дальше все происходит мгновенно. Визгливый тонкий сигнал прибора срывает с места всю группу: рыжий бьет Моцарта по ногам и падает ему на спину, закручивая руки; двое здоровых парнишек, до этого апатично стоявшие поодаль, как в дурацком боевике прыгают на Виктора, ногами нанося упавшему от неожиданности человеку короткие удары в корпус и голову. Я смотрю как ме-е-едле-е-енно, словно во сне ко мне бегут красавчик и главный, и так же медленно соображаю: нас обездвижили ультразвуком. Дверь кабины распахивается и меня выбрасывают, словно мешок с мусором, на пыльную дорогу. Перетаскивание продолжается.
Камни тяжелого украшения вдавливаются прямо в позвонки под термокостюмом. Мы валяемся на твердом полотне дорожного покрытия в метре от дороги, так что проносящийся мимо транспорт заставляет меня покрепче зажмуривать глаза, больше я ничего предпринять не могу. Даже отползти, тем более - помочь моим друзьям.
Виктор повернут ко мне затылком и мне видно запекшуюся кровь в его волосах. Сердце мое тихонько плачет, утешая его боль. Он шлет мне в ответ слабый сигнал: "все в порядке, не переживай".
Для чего надо было бить беззащитного в своей неподвижности человека? Если бы хоть у одного из нас мог возникнуть такой вариант развития событий, защита была бы включена, и все были бы целы.
Может быть, моему другу удалось поставить свою? Я чувствую пульсацию его поля, значит, он жив. Глаза Моцарта закрыты, лицо обращено к небу, нос заострился. Не надо думать о плохом. Скорее всего, он просто потерял сознание.
Сколько времени прошло? Судя по высоте тусклого солнца - уже полдень. Значит, часов пять, не меньше. Пить охота. Нос, горло и даже бронхи полны пыли.
Здесь ее столько, сколько не встречала на всех дорогах пройденных мной до этого. Толстый слой мягкой серой субстанции лежит на придорожной траве, неровными клочками растущей на грязной земле. Почему здесь земля такая грязная?
Я видела ее разной: набухшей от влаги - осенью, рассохшейся от пекла - летом, мягкой и пушистой для посева - весной. Даже твердой и смерзшейся - зимой. Но никогда такой заброшенной и неухоженной, как здесь.
В какой момент чистейшие природные компоненты Земли - песок, глина, плодородная почва, вода - превращаются в грязь? И почему?
Да-а-а, дамочка, вот теперь вы можете, не торопясь, подумать обо всем, на что не хватало времени за всю долгую суетливую жизнь. По крайней мере, торопиться вам сейчас некуда.
Ни руки, ни ноги не отзываются на мои попытки пошевелиться. Глаза, правда, двигаются, но ограниченно. Еще раз перевожу взгляд на моих друзей: лицо Виктора повернуто ко мне. Какой он молодец! Значит, скоро начну "размораживаться" и я.
Мы встречаемся взглядом, и он прикрывает веки. Я итак спокойна. Это по сути единственное, что можно гарантировать в таком положении. Но потемневшие, во всю радужку, зрачки, говорят что-то совсем другое. Доселе казавшееся неподвижным сердце начинает громкими толчками гнать кровь в голову. Моцарт!!!
Наш друг по-прежнему лежит с лицом, обращенным к небу. Только оно стало восковым и совсем спокойным, более спокойным, чем обычно.
Я посылаю ему сигнал, но он, резонируя, уходит вверх, чтобы через мгновение низвергнуться на меня водопадом чистейших небесных звуков, которые слышу только я одна. Голос певца за сценой из "Любовного напитка"...
Голова поворачивается в сторону трайлера, размазывая намокшую пыль по лицу. Аэроджипы улетели. Возле машины на выкинутом у обочины лежаке сидят двое. Красавчик и рыжий. Они режутся в какую-то "стрелялку", судя по возбужденным возгласам. Рыжий, все так же задирает красавчика. Дети. Что же вы наделали.

Мы даже не смогли их наказать. Оставили неподалеку от дороги, привязав к дереву. К вечеру, если наших сторожей не найдет раньше высланный для транспортировки автожир, они смогут освободиться. Для этого надо просто помочь друг другу.
Главная дорога давно осталась в стороне, и наш грязный трайлер мчит по узкой грунтовой дороге по направлению к казахской степи. Редкие поселения и те исчезли. По низкому небу нам наперерез, в сторону Нила летит журавлиный клин, обгоняя спешащие за ним облака. Мы несемся, не обращая внимания на ухабы, постукивание подвески и задыхающийся двигатель. Нам больше не надо думать о машине. Старики спят в своих "колыбельках". К ночи нас ждут на первом пункте. Дальше нам не понадобится трайлер.

Воздух все еще напоен запахом ночной фиалки, хотя где-то далеко уже зарождается новый день. Из-за выгнутого горизонта высоко над океаном появляется светлый блик и ложится на облака. Свежий утренний ветер сдувает со спящего сада сгустки сонного дыхания растений. И аромат фиалок потихоньку исчезает.
Плетеное кресло подо мной набухло от росы, но мне не хочется менять место. Пусть теплый плед уже впитал почти всю сырость, тем не менее, он еще продолжает греть. Буду сидеть, пока не промокнет весь. Я боюсь читать это письмо. Мне кажется, что я знаю его содержание. Конечно, это элементарная трусость. Что такого может быть в этом письме, что может испугать двухсот семидесяти шестилетнюю женщину? Что ее вообще может испугать?
Мне страшно ничего не почувствовать. Вдруг то прошлое ушло так далеко, что перестало меня волновать. Как люди, которые были так близки мне когда-то, расплывчаты и нечетки сейчас. Не могу вспомнить: за что я их любила.
Боюсь, что кукла, читающая стихи, может оказаться важнее...
Прочту и все...
Что ж, дамочка, вы должны сознаться хотя бы себе: эксперимент с протяженностью собственной жизни не удался. Он вообще был большой глупостью. Пешка может успешно пройти игровое поле и стать ферзем. Но никакой самой разудалой пешке нельзя по своему желанию продлить игру: каждая фигура ходит по своим правилам, подчиняясь воле игрока. По этой же воле, игра рано или поздно заканчивается. И одинокой пешке можно сколько угодно бродить вдоль и поперек поля - хозяин занят другими делами, а остальные пешки, слоны и ферзи давно сложены заботливой рукой в ящик - ей не с кем играть в ту единственную игру, для которой она была создана.
Не буду читать.
Почти совсем рассвело, встаю и иду собираться для очередной поездки на водопад: надо записать больше кристаллов. Может быть, мои записи придают хотя бы какой-то смысл длине этой жизни?
Птицы заливают сад своим пением. Соловей, поселившийся в зарослях китайской вишни, ведет этот разноголосый хор, смущая своими сложными коленами умолкнувших воробьев. Пусть допоет, мне в принципе некуда торопиться.

"Голос летнего соловья!...
В роще молодого бамбука
Он о старости плачет своей".

Не помню, у кого я читала, что человек на Земле для того, чтобы оценить красоту сотворенного мира и восхититься его задумкой.
Для этого вполне хватает одной жизни. Наверное.
Да тебя голубушка не поймешь: то тебе лишнего, то "наверное". Давай-ка, определяйся, пока не поздно.
Читай уже, не трусь.
Рука сама вставляет флэшку в гнездо висящего на шее ридера, и над садом вместе с соловьиным пеньем разносится тихий голос Виктора.